Ксения Долинина

Иран - это абсолютно отжившая и устаревшая форма, причём воинственная автократия, которая ни с кем не может ужиться...

Россию в эти годы спасло одно-единственное: беспрецедентно дорогая нефть. Все остальное происходило не столько благодаря, сколько вопреки Владимиру Владимировичу...

В этом и состоит главная проблема с нашей управляемой вертикальной клептократией. Для нее всегда самый первый вопрос – что мы будем врать нашему быдлу?..

"Гуляли бы все пёсики солидных размеров и страшноватой небезопасной породы в намордниках"

Должен Вас огорчить. По статистике, которую у нас не собирают, а собирают в штатах и европе, больше всего покусов приходится на маленьких и очень миленьких кокер-спаниелей и далматинцев. Есть очень большие собаки (русские борзые например), которые не в состоянии причинить человеку вообще ничего, генетически вытравлено у них это. При малейших признаках агрессии к человеку собака выбраковывается и усыпляетя.

А вообще Вы правы есть две разные проблемы - дикие собачьи стаи и домашние собаки с владельцами. Диких нужно как-то гуманно депопуляризировать. С домашними сложнее. Считаю, что всю ответственность должны нести хозяева. В плоть до уголовной в случае причинения физического ущерба. Травить собак (домашних в том числе) - дикость.

Собачье законодательство у нас очень бестолковое. Существуют какие-то нелепые списки особо опасных собак , хотя нет особо опасных собак, а есть особо опасные собаковладельцы. Специальных мест выгула мало. Никакой подготовки собаковладельцев не ведется, а я считаю это очень важно. Надо ввести курсы, получение лицензии как с водительскими правами - похожая система существовала в сов союзе для собак купленых в клубе.
Короче - проблема есть, никто ее системно не решает. Отсюда дебилы сбивающиеся в стаи отравителей и переодические истерики по трагическим проишествиям. Результат - все становится только хуже и для собаковладельцев и для непричастных граждан.

"В Индии это случилось... когда Индия стала свободной, я был очень молод, но часто разговаривал со своим отцом о всевозможных вещах. Вся моя семья была вовлечена в борьбу за свободу; все они побывали в тюрьме, все они пострадали. Мои дяди так и не смогли окончить образование, потому что в середине учебного года их поймали и посадили в тюрьму. Через три года они были освобождены, но тогда было уже слишком поздно, чтобы продолжать.
Я сказал отцу:
- Мне кажется заблуждением, что если мусульмане и индуисты получат отдельные страны, и эта страна будет разделена... предлагается принцип, что тогда не будет никакой борьбы; иначе они постоянно борются и убивают друг друга.
И он сказал:
- Принцип кажется здравым. Если у них отдельные страны, какая необходимость сражаться?
- Необходимость сражаться будет гораздо глубже. Если индуистов и мусульман разделить, вы увидите, что мусульмане будут бороться между собой.

Проблем было три... У мусульман есть две секты, шииты и сунниты, и они противоборствуют друг другу столь же смертельно, что и в любой другой религии. Они убивают друг друга. Четырнадцать веков они убивали друг друга из-за небольшой детали - назначил ли Мухаммед сына или зятя своим преемником? Одна из сторон верит, что был назначен зять. Об этом нет никаких записей. Другая сторона считает, что преемником был назначен сын, но нет никаких записей и у них. У меня такое ощущение, что Мухаммед умер, не сделав никого своим преемником. А этих двоих, сына и зятя, охватили амбиции достичь такой же власти, и мусульмане разделились надвое. И они с тех пор так и сражаются за то, кто был его настоящим преемником.

Но в чем же дело? Вы что, сумасшедшие? Вы верите в одну и ту же философию, правильна она или нет; вы верите в одну и ту же мораль. И теперь это уже неважно. Сын давно умер; зять тоже умер.
Но эти две фракции продолжали все более отдаляться друг от Друга, потому что зять назначил своего преемника, а сын - своего. И теперь есть две линии преемственности, параллельные друг другу.
Мусульмане не боролись в Индии до разделения, потому что они все вместе должны были бороться с индуистами. Я сказал отцу:
- Как только они окажутся предоставленными самим себе, первым, что произойдет, будут шиитско-суннитские столкновения. И вторым будет... они предлагают странные и глупые вещи: половина Пакистана будет с одной стороны, восточная часть, а вторая половина с другой, на западе - потому что в этих областях живет больше всего мусульман.
И Пакистан будет разделен расстоянием в тысячу миль на два отдельных фрагмента. Восточный фрагмент говорит на бенгали; они мусульмане, но говорят на бенгали. Западная секция говорит на урду, пенджаби, синдхи. И вскоре возникнет конфликт на почве языка, и бенгальцы отделятся, потому что окажутся в меньшинстве. Они никогда не смогут стать настоящими правителями Пакистана. Править всегда будут пенджабцы - а бенгальцы не могут этого стерпеть.
В такой ситуации окажется Пакистан, и в Индии эта ситуация будет во много раз умножена. Индуисты не боролись между собой, потому что должны были бороться с мусульманами. Как только не станет мусульман, Гуджарат начнет бороться с Ма-хараштрой, - и они действительно стали бороться. Они убивают друг друга из-за мелочей.

Город Бомбей на самом деле построен гуджаратцами, говорящими на гуджарати парсами. Это самые богатые люди... вся индустрия и все остальное. А труд совершили махараштрийцы. И большинство населения составляют махараштрийцы; они говорят на маратхи и не понимают гуджарати. И в Бомбее происходят постоянные вооруженные столкновения между людьми, говорящими на маратхи и гуджарати. Они боролись за то, должен ли Бомбей оставаться в Махараштре или отойти к Гуджа-рату, потому что эти провинции собирались разделиться.
И повсюду происходила постоянная борьба, потому что как только главная борьба была отброшена, куда девать агрессивные инстинкты? Если вы хотите единства, вам нужен кто-то, с кем можно бороться, - чтобы оставаться сплоченными, необходим общий враг. Если общего врага нет, вы начнете ссориться между собой - о мелочах, о бессмысленных вещах.

Теперь они борются в Индии. Пенджаб хочет отделиться, стать независимой страной. Бенгал стал независимым от Пакистана. Тысячи людей были убиты, но в конце концов эта нация стала независимой.
Южная Индия хочет отделиться от северной, потому что северная Индия говорит на хинди, а южная не имеет с хинди ничего общего; у них есть свои языки. Вы удивитесь, узнав, что хинди ближе к английскому, шведскому, швейцарскому, итальянскому, немецкому - ко всем европейским языкам, - потому что это родственные языки. Все они родились из одного источника, санскрита. В немецком языке, по крайней мере, тридцать процентов слов происходят из санскрита. В одном небольшом европейском языке, литовском, семьдесят процентов слов санскритские - что превосходит даже хинди; он ближе всего к санскриту. Но в Южной Индии языки не имеют ничего общего с санскритом; у них совершенно другие истоки.

И теперь они борются за то, чтобы не позволить хинди быть государственным языком, потому что это не их язык. Они хотят чтобы государственным языком оставался английский, которым владеет только два процента людей.
Это смехотворная ситуация! Язык, которым владеет два процента населения, становится государственным, а язык, которым владеет больше половины Индии, нельзя принять, потому что вторая половина ее против.

В Южной Индии происходили вооруженные столкновения между говорящими и не говорящими на хинди. Были сожжены поезда. На юге нельзя повесить в своей лавке объявление на хинди. Лавку сожгут вместе с доской объявлений. Нельзя говорить на хинди, даже если другой человек его понимает. Он не подаст никакого вида, что понимает; он будет говорить на своем языке.

Борьба - это животный инстинкт. Люди просто находят поводы, чтобы ссориться. Но что-то всегда остается целью.
Все языки - а в Индии тридцать языков - хотят быть национальными языками. Это невозможно. Прошло сорок лет, но они так и не пришли ни к какому заключению. Они к нему никогда не придут, потому что какой бы язык они ни выбрали, двадцать девять языков окажутся против; большинство всегда будет против избранного языка. Избранный язык может получить большинство, но двадцать девять языков тут же сплотятся - как только один язык выбран, они готовы с ним бороться.

Но если каким-то чудом и удастся сделать какой-то язык национальным, будут другие проблемы. Как только решается одна проблема, люди создают другую.

Никогда не мог вообразить, что когда-нибудь начнут друг с другом бороться сикхи и индуисты. Это очень странная ситуация: в одной семье отец может быть сикхом, а сын - индуистом. Быть сикхом не значило принадлежать к отдельной религии; это было просто отдельным подходом. Муж может быть сикхом, жена - индуисткой; жена может исповедовать сикхизм, муж - индуизм. Никто никогда не думал, что такая смесь может начать бороться, а теперь они борются, и люди гибнут тысячами.
Сикхи хотят не иметь совершенно никакого отношения к индуистам - а все они индуисты. Любой индуист может стать сикхом в результате пятиминутной церемонии, и любой сикх может стать индуистом, просто обрив голову, - ничто другое не мешает ему стать индуистом.
Они поклоняются одному и тому же Нанаку, читают ту же книгу Нанака, ходят в ту же самую гурудвару - свой храм. Ходят индуисты, ходят сикхи. Единственная разница в том что те и другие верят в первого мастера, Нанака, а сикхи верят еще и в девять следующих. Индуисты не верят в девять остальных. Это единственная разница, другой разницы нет. Нанак заложил всю основу, так что неважно, веришь ли ты в девять остальных. Система верования остается прежней.
Но в человеке есть какое-то животное, которое хочет сражаться по всякому поводу."

После войны с Ираном, будет новая жертва, пока люди не начнут расширять свое сознание. То что дано с рождения... эго-мышление... оно очень ущербно и к тому же крайне ограничено. Это лишь 3-ий уровень из 7-ми. Одно из его следствий... эго-мышление устроено как зеркало... если мы ему улыбнемся, то и оно в ответ тоже улыбнется. Если мы построим рожицу, и в ответ тоже рожица.

Так что вся проблема не в Иране (это лишь следствие), а в ущербном мышлении людей и не желании в дальнейшем развитии своего мышления (расширении своего сознания).

Сделаем партию "реальных дел" партией реальных сроков!

Я хозяйка крупной беспородной собаки. Дерьмо за ней убираю всегда. С поводка не спускаю никогда. При выходе со двора на улицу надеваю намордник.
А еще я мама.
Недавно в Питере была история, когда двухлетняя девочка умерла от отравления - судя по всему, в песочнице руки облизала. Там этими старательными догхантерами был яд рассыпан.

Я за контроль численности бездомных собак, я за депопуляцию. За лицензирование хозяев собак, за принудительную дрессировку и вакцинацию, за ограничение численности собак бойцовских пород, за учет, за налоги на собаковладельцев (в обмен на строительсвто собачьих площадок). Я готова подчиниться всем разумных правилам. Я также за участие общества в решении этих проблем, за самоорганизацию.

Но я категорически против догхантеров.

По всей вероятности, те, кто вернулся, пользуются плодами образования за рубежом. Оно ведь у нас котируется. Эти люди нашли работу со стартовой более приличной позицией и зарплатой, чем если бы они начинали с нуля в стране, где учились. Что естественно.

В России, особенно в Москве, есть работа и есть даже сносные зарплаты, которые помогают максимально дистанцироваться от государства: пользоваться платными услугами и полезными связями везде где только можно.

Но эта дистанция обманчива. Никто не может чувствовать себя хотя бы в относительной безопасности.
Отсюда тоска и чемоданное настроение.

С одной стороны, да, "инвалид" звучит гораздо проще и лучше, чем все эти эвфемизмы. Лучше, по крайней мере, чем русское "калека" и "юродивый". И, в целом, какой смысл бояться называть вещи своими именами? В розовой справке написано "ребенок-инвалид", значит, так оно и есть.
Но слово - невероятно мощная штука, и, на мой взгляд, если бы в СМИ чаще говорили вместо "ребенок-инвалид" или "молодой инвалид" говорили "ребенок с особыми потребностями" и "человек с ограниченными возможностями", то язык бы профессиональные дикторы не сломали, а в целом отношение к людям с отклонениями в развитии могло бы хотя бы начать становиться другим.
Терминология диктует ход мысли.