Давид Штеренберг "Аниська" (1927 г.)

где-то вот так

"—Скажите, товарищи, как вы считаете: Горький сочувствует советской власти?

Галкин, осклабившись, немедленно откликнулся:

—А Рафаэля забыли?

Ольга Давидовна дернула щекой. Ей не понравилось игривое настроение своего преданного сикофанта.

—Мне известно, Горький затеял эту свою «Всемирную литературу», чтобы собрать там одних мошенников. И потом... Говорят, он скупает драгоценности. И уже собрал прекрасную коллекцию. Хорошенькое дело — классик-спекулянт!

— Говорят, старичок интересуется порнографическими альбомами. Денег не жалеет, — вклеил Галкин.

Со строгим лицом хозяйка пристукнула кулачком:

— Убирать надо не только старые памятники. Нам нужны новые классики!

— Да уж... — отозвался кто-то из гостей, — хлама достаточно!

В эту минуту в столовую ввалилось пополнение, — приехал Штеренберг со своими приближенными. Штеренберг руководил в Наркомпросе у Луначарского управлением изобразительных искусств. Началось рассаживание. Сразу сделалось шумно. Штеренберг приехал прямо с какого-то затянувшегося совещания. Ольга Давидовна одними глазами, как посвященная, спросила его: «Ну, как?» и он ответил также взглядом: «Все чудесно!»

Быстро подзакусывая и продолжая переглядываться с хозяйкой, Штеренберг вдруг схватил салфетку и крепко вытер губы.

— Олечка Давидовна, я думаю, мы теперь можем порадовать товарищей. Чего уж... Решение принято. Ваше мнение?

Хозяйка милостиво кивнула:

— Я думаю, да. Скажите им. Я разрешаю.

Застолье замерло в ожидании. Выдержав паузу, Штеренберг сообщил, что после долгих переговоров сегодня наконец-то достигнуто соглашение: сюда, в Москву, приезжает великий архитектор современности Корбюзье.

Последовал взрыв восторженного восхищения.

Раздалось «ура!».

— Давно пора. Ломать, ломать все к черту! Глаза бы не глядели. Хлам, утиль. Перед Европой стыдно.

С сияющим лицом хозяйка обещала:

— Москву скоро будет не узнать. Все эти Кремли, Василии Блаженные... Начинается настоящее возрождение!

— Ренессанс! — воскликнул Галкин.

Штеренберг призвал расшумевшееся застолье к тишине.

— Товарищи, позвольте вам представить настоящего поэта, — объявил он и милостиво взглянул на потрепанного человечка, суетливо подбиравшего с тарелки.

Ольга Давидовна приставила к глазам пенсне.

— Читай! — приказал Штеренберг человечку. Утеревшись кулаком, поэт поднялся и устремил взгляд

в потолок. У него оказался зычный голос, никак не вязавшийся с тщедушной фигурой. Видимо, в расчеты Штеренберга входил и этот разительный контраст. Слушая, он отбивал пальцем суровый ритм стиха.

Сердца единой верой сплавим.
Пускай нас мало. Не беда!
Мы за собой идти заставим
К бичам привыкшие стада! *

Последовал новый взрыв восторга.

—Ну... вот же! А то... Какие-то Блоки-Шмоки. Всякие там Горькие-Сладкие. К черту всех! Извините, наша бесценная Олечка Давидовна. Но... надоело!

Постучав вилкой по тарелке, Штеренберг призвал гостей к порядку.

— К сожалению, товарищи, нам предстоит процесс долгий и непростой. Наследство досталось тяжелейшее!

Доверительным тоном, как своим, хозяйка сообщила:

— Мне Левушка сказал, что скоро будут приняты решительные меры. Самые решительные! Большего я сказать вам не могу. Но... подождем, подождем. Надо подождать.

* Эти пламенные вирши принадлежат перу некоего Высоцкого-Князева.

— Олечка Давидовна, — обратился Штеренберг, — хочу припасть к вашим коленям. Мне необходимо увидеться с Львом Давидовичем. Дело серьезное. Пора смести всех этих рафаэлят и пушкинят! На закупочной комиссии кипят настоящие бои. Мне не жалко миллиона Кандинскому, Малевичу, Шагалу. Но всякие там Коровины, Сав-раскины, Шишкины-Мишкины!

— А Рафаэля забыли? — воскликнул Галкин. Зачем-то пристально рассматривая волнующегося Штеренберга сквозь стеклышки пенсне, хозяйка раздумчиво обещала:

— Я поговорю, поговорю. Вы правы, это важно. Но, повторяю, надо потерпеть. Скоро, скоро! Левушка мне обещал...

Как видим, во все времена имелись свои Высоцкие...

Обещанного ждать пришлось недолго. Появился декрет Совета Народных Комиссаров «О памятниках республики». Затем для конкретного руководительства уничтожением «древнего культурного хлама» был создан «Экономический Совет для ликвидации всех искусств старого мира».

В действие вступила хорошо продуманная со всех сторон программа разрушения многовековой русской культуры.

Повальный характер приняло переименование городов, улиц, площадей. На карте России появились Троцк, Зиновьевск, Слуцк (имени Ленина не встречалось). Таврический дворец стал носить имя товарища Урицкого. Сменили свои исторические имена Невский проспект и Крещатик.

Под улюлюканье толпы стаскивались с постаментов памятники прежних лет и достижений. Газеты поддавали жару, всячески поощряя этот «стихийный гнев народа». Вокруг воинствующего Штеренберга составилась особенно неистовая группа: О. Брик, Н. Пунин, М. Альтман, В. Татлин, К. Малевич.

«Революция — освободительная реформа в русском искусстве, — писал Н. Пунин (один из мужей А. Ахматовой). — Мы за полное вытеснение надоевшего реализма. Взорвать, разрушить, стереть с лица земли старые художественные формы — как не мечтать об этом новому художнику!»

Под этот вандализм не преминул подвести солидную марксистскую базу сам Ленин:

«Лозунг национальной культуры есть буржуазный (а часто и черносотенно-клерикальный) обман... Наше дело —

бороться с господствующей, черносотенной и буржуазной национальной культурой великороссов».

В один из осенних дней председатель Совнаркома собрал в своем кремлевском кабинете большую группу скульпторов. Речь шла об украшении столичных улиц и площадей новыми монументами. Доклад о том, что предстояло сделать, прочел партийный историк М. Покровский. Он зачитал список имен, чьи изваяния должны были занять опустевшие постаменты. Список был огромен... Завершая свой доклад, Покровский провозгласил:

— Долой всех этих дворянчиков Пушкиных, офицериков Лермонтовых, титулованных помещиков Толстых и буржуазно-религиозных неврастеников Достоевских!

Ленин обратился к мрачно слушавшему Коненкову с прямым вопросом: какие неотложные меры он посоветует принять правительству? Шевеля пальцами в своей роскошной бороде, Коненков обронил:

— Надо бы успеть до заморозков.

Он имел в виду, что изваяния станут изготавливать на скорую руку и, естественно, из гипса.

— А деньги? — спросил Ленин.

— Ну и деньги, конечно, — сказал Коненков. Скульпторы, как и большинство художников, существовали впроголодь.

Авансы были выданы, работа закипела. На площади Революции появился памятник Дантону. У Мясницких ворот — Бакунину. У Серпуховских ворот — Салтыкову-Щедрину. На Страстном бульваре — Гейне. В Александровском саду — Робеспьеру. На Новинском бульваре — Жоресу... В Петрограде сам Зиновьев приказал поставить памятник Радищеву и указал место для монумента: возле самого Зимнего дворца. Явились рабочие и принялись кувалдами рушить ажурную решетку. Сделав пролом, они установили хрупкое изваяние прямо на стылую землю, — времени для сооружения постамента не оставалось. Рабочие еще не ушли, как сильным порывом ветра с Невы памятник свалило. Статую установили снова, укрепили, как умели и смогли. Распоряжением из Смольного возле изваяния Радищева был назначен постоянный красноармейский пост. Часовые бессонно стерегли гипсовое изделие от падения. И все же не уберегли. Однажды утром часовой сделал письменный отчет коменданту Зимнего дворца. «Товарищ Радищев, не выдержамши сильного ветра, упал и разбился на куски».

Истребление народной памяти пошло успешнее, когда появился декрет новой власти об отделении церкви от государства. Громадное церковное имущество осталось без государственной охраны. На эти богатства алчно набросились завоеватели России. При этом беззастенчивый грабеж сопровождался глумливым поношением всего, что было свято русскому народу.

В Москве, в Вознесенском соборе, многие века нахо^ дили последнее упокоение жены и дочери Великих Московских князей. Основала храм Евдокия, супруга Дмитрия Донского. Все храмовые гробницы были вскрыты и разорены. «Задерем подол Матушке-России!» — гоготала распущенная солдатня... Наносилась жгучая обида великому народу: шло посрамление его жен и дочерей, а мужчины не смели поднять руку на их защиту.

В Хотькове, под Москвой, в тамошнем монастыре сохранились могилы родителей Сергия Радонежского, Кирилла и Марии. Комиссары, нагло расхаживая по святому месту, гнусно сквернословили и курили. Эта святыня также была кощунственно осквернена: захоронения вскрыты, а кости святых людей выброшены на дорогу.

В Петрограде варвары разграбили Казанский собор. Знаменитый иконостас, отлитый из серебра, отбитого атаманом Платовым у Наполеона, был расколот на куски и растащен. Исчезли великие ценности из Петропавловского собора. Пропали уникальные сокровища из разграбленных царских могил.

В те дни был похищен древнейший памятник человеческой культуры: так называемый «Синайский кодекс», хранившийся в Публичной библиотеке.

Начиналась распродажа несметных фондов Эрмитажа.

Шайкой беззастенчивых грабителей представала сама власть!"

и это не все

"Алексей Максимович, разводя бесконечные костры в своей заваленной окурками пепельнице, сидел в клубах густого табачного дыма, заходился надсадным кашлем и думал, думал. Допустим, церковь следовало отделить от государства (требовалась совершенно новая идеология). Но зачем громить, издеваться, глумиться? Зачем вызывать гнев в народе? А ведь гнев копится, — не может не копиться. Народ ожесточается. Глядишь, появятся и Разин, и Пугачев. Неужели ОНИ этого не сознают, не понимают? (Горький все чаще стал называть Вождей о н и.) Так им напомнят, дадут понять, что так обращаться даже с завоеванным народом непозволительно!

Писателя раздражала спесь людишек бездарных, совершенно никчемных, однако наделенных поразительною властностью. Как всякие никудышники, они действуют стаей и отличаются велеречивым словоблудием. «Сбросим с корабля современности!» И сбрасывают, прикрывая свои делишки пламенной заботой о счастье всего человечества, никак не меньше. Уже «сбросили» Сергея Рахманинова — уехал. Собирается уезжать старый художник Константин Коровин. А что делать? Таким великим мастерам нет места на родной земле. Новая власть их не признает и обрекает на медленную гибель.

Константин Коровин, донимаемый жестоким голодом, принужден был обратиться в отдел изобразительных искусств Наркомпроса, в закупочную комиссию. Он принес на суд несколько своих работ. В прежние времена Павел Третьяков сам приезжал к нему в мастерскую. Теперь же «гора пошла к Магомету». Старый мастер выждал длинную очередь. Разговаривал с ним «сам» Штерен-берг и несколько деятелей из «Бубнового валета»: О. Брик, Д. Бурлюк, А. Гольдбах. Беседа вышла короткой. Штеренберг заявил художнику:

— Гражданин Коровин, ваше искусство вместе с царизмом ушло в прошлое. Для пролетарского государства оно не может представлять ни ценности, ни интереса.

Убитый приговором, художник с горьким вздохом изрек:

— Мне в России больше делать нечего! Решительно переменилось понимание прекрасного: все стало совсем наоборот. Вместо Левитана, Шишкина, Саврасова — какие-то квадраты и треугольники, изломанные фигуры с единственным отверстием посреди лица (не то глаз, не то рот).

Это были дни, когда взошла скандальная звезда Казимира Малевича с его «Черным квадратом на белом поле». Художник, вкусив славы, стал агрессивным, непримиримым. Он «сбрасывал с корабля современности» всю классическую живопись и объявил, что непременными элементами нового искусства становятся прямоугольники, круги, треугольники и... крест. Делясь секретами своего творчества, он поведал: «Я написал голую икону моего времени». И — далее: «Настоящий художник не тот, кто подражает природе, а тот, кто выражает себя... Я порвал синий абажур цветных ограничений и вышел в белое, в белую бездну. Мне видится белый квадрат на белом фоне — символ самосознания человека или чистое бытие».

Страшные люди, если разобраться!"