Особое мнение

время выхода в эфир — пн-пт, 17:08 и 19:08

Известные политические журналисты - постоянные участники программы - отвечают на вопросы слушателей, присланные на эфирный пейджер, на интернет-сайт радиостанции или заданные по телефону прямого эфира.

Обычная версия

эфир

25.04.2007 19:08

Особое мнение

Гости:: Алексей Венедиктов главный редактор "Эха Москвы"

Сергей Бунтман первый заместитель главного редактора радиостанции "Эхо Москвы"

Ведущие:: Алексей Воробьев ведущий радиостанции "Эхо Москвы"

А. ВОРОБЬЕВ: Я приветствую всех, кто в эти минуты смотрит и слушает эфир «Особого мнения», это совместный проект радиостанции «Эхо Москвы» и телекомпании RTVI, я Алексей Воробьев, сегодня гость этой студии – Сергей Бунтман. Приветствую тебя, Сережа.

С. БУНТМАН: Да, здравствуй.

А. ВОРОБЬЕВ: Ну что же, мы пробудем в эфире до без пятнадцати восемь по Москве, ваши вопросы, я не исключаю, что будут подключены телефоны прямого эфира после паузы середины часа. А пока, а пока о том, что, собственно, составляет главную новость последних дней, уход из жизни первого президента РФ Бориса Ельцина. Сегодня его тело было предано земле. Он будет покоиться на Новодевичьем кладбище в столице. Ты имел возможность наблюдать за тем, что происходило сегодня в городе?

С. БУНТМАН: Я смотрел, конечно, не все, я смотрел по телевизору, я не был там, я смотрел по телевидению.

А. ВОРОБЬЕВ: Ощущения?

С. БУНТМАН: Ощущения? Какие могут быть ощущения от похорон? Грустные ощущения от похорон, это во-первых. Во-вторых, конечно, всегда очень трудно рассматривать, я очень не люблю рассматривать похороны, будь то даже государственные похороны или такие, как похороны принцессы Дианы или папы Иоанна Павла Второго, рассматривать, как некое светское мероприятие, знаешь, кто в чем, кто как, кто как себя ведет. Это как-то откладывается, может быть, потом анализируется. Я просто скажу несколько деталей, которые, может быть, меня, не скажу слово «порадовали», но как-то так исполнили какого-то такого чувства хорошего. Например, приход Руцкого. Мы все прекрасно знаем, какие жесточайшие отношения были. Мы помним, как Руцкой был, баллотировался как вице-президент в 91 году и был вице-президентом. Мы помним, как Руцкого задвинули при этом в угол, очень скоро после этого, и как Руцкой попал, тогда это можно было сказать со всей определенностью, на другую сторону баррикады, они физически существовали уже, эти баррикады. Он попал на другую сторону баррикады. Руцкой – человек твердый, порывистый, убежденный, когда он чего-то добивается, его еще и убедили хорошо, сначала с одной стороны, потом с другой стороны, с ним поступили очень нехорошо в свое время. Но впоследствии, когда мы рассматривали трагедию 93 года, 92-93 года, трагедию, опять же, повторю, в нормальном понимании слова, где нет абсолютно правых, где нет абсолютно виноватых, где существует тяжелейшая ситуация, из которой не вышли достойно в свое время, то сейчас то, что Руцкой пришел как человек, как гражданин страны, как политик пришел, и не как бывший политик, а как человек политического класса, как военный, что он пришел и с необычайным достоинством, не забывая ничего, между прочим, повел себя с необычайным достоинством. Это какое-то ощущение, важное ощущение. Не скажу, какое, но важное.

А. ВОРОБЬЕВ: Другая сторона этой медали под названием, я буду пользоваться твоими определениями, политик и человек, то, что произошло сегодня в ГД, когда коммунисты отказались почтить минутой молчания память Бориса Ельцина, а иные предложили и вовсе вбить осиновый кол в его гроб. Что тебе на ум приходит в связи с этим?

С. БУНТМАН: Несколько вещей. Во-первых, это говорит, конечно, больше о коммунистах, чем о такой сложной фигуре, к которой можно относиться по-всякому, еще мы и наши дети, и внуки будут рассматривать и Ельцина, и эпоху Ельцина со всех сторон, давать оценки. Историки это будут делать. Это говорит больше о нынешней фракции коммунистов, об их самоощущении в мире, вот они так себя ощущают. С осиновыми кольями, с не вставанием. Они могли не приходить, не надо проливать крокодиловы слезы, но есть, на мой взгляд, какие-то вещи, которые… я помню, что, ты знаешь, я поймал себя на мысли, когда умер Туркмен-баши, что не могу найти в себе никакой даже человеческой жалости, но это далеко, это умозрительно. И это совсем иной режим, на мой взгляд, выходящий вообще за рамки допустимого в современном мире, пусть традиционалисты на меня обрушатся. Это правление Ельцина со всеми его плюсами и минусами, оно не такое, во-первых. Во-вторых, существовала компартия, никакие попытки запретов не прошли.

А. ВОРОБЬЕВ: Хотя возможностей для этого было сколько угодно.

С. БУНТМАН: Конечно, и Ельцин хотел запретить.

А. ВОРОБЬЕВ: Да, конечно.

С. БУНТМАН: Его убедили, главный враг коммунистов, Анатолий Чубайс, убедил, что нельзя этого делать. Тогда все рухнет. Все, что делали, рухнет. В-третьих, Руцкой понимает, что когда произошла трагедия Белого дома, что после этого никого не загнали за Можай, не было никаких сроков, выпирания из страны, не было этого.

А. ВОРОБЬЕВ: Здесь, на твой взгляд, чего было больше в этих поступках, великодушия такого человеческого или политического?

С. БУНТМАН: В каких поступках?

А. ВОРОБЬЕВ: В том, что Ельцин не расправлялся со своими врагами, не уничтожал их.

С. БУНТМАН: Над ним за это смеются, между прочим, ты знаешь? Как смеялись над Юлием Цезарем, как говорили, описывали, когда Юлия Цезаря, говорили, его самая большая ошибка была то, что он не уничтожал своих противников.

А. ВОРОБЬЕВ: Сергей Бунтман.

С. БУНТМАН: Это политик, это государственный деятель. Какой – это другое.

А. ВОРОБЬЕВ: Мы сейчас должны уйти на небольшую паузу, оставайтесь с нами, мы продолжим через несколько минут, это «Особое мнение» Сергея Бунтмана.

РЕКЛАМА

А. ВОРОБЬЕВ: Это «Особое мнение», еще раз приветствую всех, Сергей Бунтман отвечает на ваши вопросы. К слову сказать, я все-таки хочу продолжить эту тему.

С. БУНТМАН: Да, про что, про коммунистов?

А. ВОРОБЬЕВ: Демарша коммунистов. Завтра ведь послание Федеральному собранию. И почти наверняка, здесь мы, конечно, гадаем на кофейной гуще, президент внесет какие-то коррективы в текст того послания. И не исключено, совсем не исключено, что он предложит Федеральному собранию почтить минутой молчания память.

С. БУНТМАН: А, как себя будут вести коммунисты при этом?

А. ВОРОБЬЕВ: Встанут ли они завтра?

С. БУНТМАН: Посмотрим и тогда поговорим. Посмотрим, это будет очень любопытно, очень любопытно.

А. ВОРОБЬЕВ: Это любопытная деталь, действительно, мы обратим на это особенное внимание. Особенное внимание. Теперь, вопрос от Виктора из Оренбурга, о чем и почему молчал Ельцин?

С. БУНТМАН: Почему? Я не знаю, мне трудно влезть, как-то понять изнутри мышление, совершенно не могу понять, что думал Борис Николаевич, уже годы, имеются в виду годы после отставки его, да, после переизбрания?

А. ВОРОБЬЕВ: Конечно, конечно. 8 лет без власти.

С. БУНТМАН: Молчал, высказался разок, пару раз, но один раз очень показательный, высказался против гимна.

А. ВОРОБЬЕВ: Который сегодня играл после его похорон.

С. БУНТМАН: Да, он высказался против гимна, сказал, что такими вещами не шутят, что он против того, чтобы возвращали старый гимн. И после этого сразу замолчал. Наверное, были какие-то рычаги, чтобы показать, пресловутая семья, бизнесы семьи и т.д., чтобы замолчать.

А. ВОРОБЬЕВ: Возможно, это пакетное соглашение, которое он соблюдал?

С. БУНТМАН: Не знаю, не знаю, это такие вещи, которые… здесь или досконально через некоторое время разбираться, когда уже пройдет эпоха Путина, между прочим, может быть, можно будет разобраться, в чем состояли и договоренности, если они были, в чем состоял, собственно, этот переход. Здесь очень трудно говорить синхронно, причем при все увеличивающейся секретности всего на свете и неразговорчивости людей, об этом трудно судить. Не знаю, ты знаешь, не знаю.

А. ВОРОБЬЕВ: Не зная системы аргументации, да.

С. БУНТМАН: Не знаю, от самого Ельцина мы вряд ли что-то узнаем.

А. ВОРОБЬЕВ: Я хотел бы теперь…

С. БУНТМАН: Уже теперь вообще.

А. ВОРОБЬЕВ: Сосредоточиться, я, конечно, конечно, сосредоточиться вот на каком акценте. Газета «Эль Паис» написала сегодня, что смерть Ельцина дает Путину возможность улучшить имидж. И дальше смотри, какие рассуждения. Кончина первого президента России Бориса Ельцина открывает перед его преемником Владимиром Путиным две возможности. Первая, закрепить компромисс с демократическими ценностями, провозглашенными предыдущим лидером. И вторая, еще сильнее ограничить свободы, которые Кремль урезал в последние годы. И дальше эта газета, журналисты этой газеты раскладывают все по полочкам. Они сначала берут послание Путина Федеральному собранию, сделанное в 2005 году, когда он назвал разрушение СССР крупнейшей геополитической…

С. БУНТМАН: Геополитической катастрофой, да.

А. ВОРОБЬЕВ: Катастрофой, да, и много говорил о том, что… о разрушении старых идеалов и т.д. И это контрастирует очень сильно со словами, которые Путин сказал в день кончины Бориса Ельцина. Куда качнется шарик?

С. БУНТМАН: Это непонятно, потому что в день кончины, конечно, говорят всегда хорошие слова. Что он еще мог сказать? Хорошо, что он это все сказал, хорошо, что прошли так похороны, между прочим. Все почести были отданы, все возможные почести были отданы. При всей той поспешности, которая, как говорят, эти дни, просто что это, и семья просила, и достаточно, что это коротко было, и прощание было достаточно коротко, я имею в виду, когда люди могли свободно прощаться с Ельциным, при всем при том, при всей этой ограниченности времени, я думаю, что это было абсолютно достойно все проведено. А дальше начнется жизнь, опять будет продолжаться какая-то жизнь. Я думаю, что здесь будет, собственно, кончина Бориса Ельцина, не знаю, насколько она повлияет на сущность политики. Конечно, сейчас уже, т.к. Ельцин умер, сравнивать будут все чаще и чаще. И при этом неизбежно идеализировать, многие будут идеализировать эпоху Ельцина. Есть, конечно, масса людей, которые не будут и которые будут ее все мрачнее и мрачнее рисовать для себя. При этом они необязательно сторонники Владимира Путина. И они будут ее рисовать все мрачнее и мрачнее. Я это вижу каждый день, когда люди нам пишут, печатают. Но связано это будет…

А. ВОРОБЬЕВ: Умонастроения…

С. БУНТМАН: Мне кажется, связано будет, чтобы коротко ответить, связано это будет только с прагматическими целями 7-8-го годов, выборами, которые надо пережить правлению Путина, надо пережить эти два события. И из этого будут действовать, сопоставляя какие-то факторы, в своем видении, о котором сегодня Виталий Дымарский очень хорошо говорил, что это разные видения и демократии, и устройства, и пользы России, и своей пользы, будут рассматривать из этих. Так что здесь мне кажется, что, скорее, второй вариант «Эль Паис», скорее, здесь будут для того, чтобы обезопасить весь процесс перехода к чему, еще пока не совсем ясно, будут достаточно жесткие эти люди.

А. ВОРОБЬЕВ: Смотри, та же «Эль Паис» отмечает весьма любопытную деталь, до публичного выступления президента Путина политики проправительственной партии «Единая Россия» воздерживались от высказываний. Более того, многие отключили телефоны.

С. БУНТМАН: Это система такая.

А. ВОРОБЬЕВ: Система, да.

С. БУНТМАН: Пока свисток не дадут.

А. ВОРОБЬЕВ: Свисток был дан.

С. БУНТМАН: Никто по мячу не ударит.

А. ВОРОБЬЕВ: И судя по всему, президент Путин самостоятельно писал это послание, обращение к нации по случаю кончины Ельцина.

С. БУНТМАН: Это я не знаю.

А. ВОРОБЬЕВ: Сам писал.

С. БУНТМАН: Да?

А. ВОРОБЬЕВ: Сам, говорят, сам писал. Во всяком случае, по выводам, которые делает Андрей Колесников, журналист «Коммерсанта», находившийся в тот момент в резиденции путинской.

С. БУНТМАН: Смотрите, в этом случае, в этом случае Путин вел себя весь, все эти дни, вел себя как президент страны, как государственный деятель. Здесь даже если бы было такое желание что-то найти, ничего не найдешь, вел себя абсолютно, как в таких случаях ведет себя государственный деятель.

А. ВОРОБЬЕВ: Да, и я напомню, что Владимир Путин назвал Бориса Ельцина смелым национальным лидером, это цитата, связал с Ельциным рождение новой демократической России, и еще цитата, свободное, открытое миру государство, в котором власть, действительно, принадлежит народу. Сила первого президента России, сказал Путин, заключалась в массовой поддержке его идей и устремлений гражданами России. Благодаря воле и прямой инициативе Бориса Ельцина была принята новая конституция, провозгласившая права человека высшей ценностью. Она открыла людям возможность свободно выражать свои мысли, свободно выбирать власть в стране, реализовывать свои творческие и предпринимательские планы, впервые…

С. БУНТМАН: Да, это понятно, да.

А. ВОРОБЬЕВ: Позволила начать строительство реальной и эффективной федерации.

С. БУНТМАН: Реальной и эффективной, ну что, это слова, это все правильные слова, которые соответствуют как тому, что принял Путин, какую страну принял, так и тому, что записано в российской конституции, принятой в 93 году. Это все соответствует тому. Я бы отметил только две вещи, два опасения, вернее, такое, то, что нам подсказывает горький опыт, что очень часто, может быть, даже чаще всего дела не соответствуют словам, что это послание, обращенное и к народу, и обращенное во внешний мир. Все здесь правильно, все здесь, все концы с концами сходятся. Что будет внутри, что будет в реальной политике, это непонятно. Часто бывает другое. И второе, почему здесь автоматически и ясно с точной реакцией, президент страны повел себя как государственный деятель и как президент страны. Здесь еще очень важен такой нюанс, как ценность и жизни, и ценность события. Все-таки давайте посмотрим, кончина бывшего руководителя страны, твоего предшественника. Это получается так, увы, что это неизмеримо более высокая ценность и событие, на которое точно реагируется, ясно совершенно, чем смерть людей, простых граждан, чем смерть рядового гражданина, будь то журналиста, предпринимателя, твоего гражданина, гражданина государства, которым ты руководишь. Не вызывает таких точных реакций. Всегда вспоминается по контрасту, дернуло, как-то обидно дернуло, когда премьер-министр Турции высказался, когда гл. редактор был убит армянской газеты. Он высказался примерно с такой же реакцией, как сейчас была у Владимира Путина на смерть президента Ельцина, с такой же скоростью. Большей даже.

А. ВОРОБЬЕВ: Даже большей, да.

С. БУНТМАН: И говорил, что это удар по единству страны, по нашей с вами стране, по всей. Он считал это послание важным.

А. ВОРОБЬЕВ: Я должен сказать, что через несколько минут к нам присоединится Алексей Венедиктов, гл. редактор радиостанции «Эхо Москвы», сегодня он участвовал в похоронной, траурной процессии, сейчас вернулся на станцию, скоро он присоединится к нам. Но не могу тебя не спросить до паузы середины часа о всей истории со знаменем Победы.

С. БУНТМАН: Ты знаешь, я уже даже и говорил, и писал в блоге у себя на эту тему, когда мне задали вопрос. Мне задали такой вопрос. Если президент не подпишет этот закон, если он задумается над этим законом, вы будете рады или нет, в этом что-то начнете… Я ответил так, как я могу ответить сейчас, я буду рад этому факту, вне зависимости от того, какими мотивами руководствовался бы здесь президент, это неважно. Это точно так же, как с не запретом компартии, помнишь, мы говорили?

А. ВОРОБЬЕВ: Да-да.

С. БУНТМАН: В 96 году. Я считаю, что это во благо страны, ее народа, ее исторической памяти, я считаю, эти те даже корректировки, здесь мне, конечно, еще позиции очень многих депутатов, депутатов – независимых депутатов разного толка, фракции КПРФ, тоже мне неважно, по каким соображениям, в этом пункте я здесь абсолютно согласен, как здесь же говорил Владимир Рыжков, который солидарно с ними голосовал. Не думая о том, что это мои политические противники, поэтому я, знамя Победы, я не буду голосовать, что дважды два четыре.

А. ВОРОБЬЕВ: Есть что-то святое.

С. БУНТМАН: Да-да, если мои противники говорят «дважды два четыре», я не буду этого повторять?

А. ВОРОБЬЕВ: Сережа, давай прервемся.

С. БУНТМАН: Да, давай.

А. ВОРОБЬЕВ: Мы уйдем сейчас на паузу середины часа. Оставайтесь с нами, вернемся через 5 минут.

НОВОСТИ

А. ВОРОБЬЕВ: Итак, я еще раз всех приветствую, кто в эти минуты смотрит программу «Особое мнение», совместный проект радиостанции «Эхо Москвы» и телекомпании RTVI. Должен вам сказать, что к нам присоединился Алексей Венедиктов. Приветствую тебя, Леша.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Здравствуй.

А. ВОРОБЬЕВ: Мы с Сергеем уже говорили о траурной процессии.

С. БУНТМАН: Нет, сейчас очевидец.

А. ВОРОБЬЕВ: Конечно, конечно. И мы видели, что ты был одним из совсем немногих журналистов, главных редакторов СМИ, которые были в этой процессии.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, собственно говоря, там было три таких действия, это в храме служба, это кладбище и это траурный прием в Кремле после кладбища. На кладбище, во всяком случае, пригласили тех, кого пригласила семья Бориса Николаевича.

А. ВОРОБЬЕВ: Т.е. от организаторов похорон приглашений не было?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это отдали, это отдали…

А. ВОРОБЬЕВ: Близким.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это отдали им, это отдали им, это отдали тем, кого они считают близкими. И действительно, из главных редакторов там был Константин Эрнст, Первый канал, и мы. И конечно, было видно, что там, когда смотришь на этих людей вблизи, понимаешь, насколько смерть Ельцина их перевернула. Во-первых, она была неожиданной для многих, это, как сказал Юрий Федорович Яров, был такой человек в политике раньше, он сказал – понимаешь, говорит, когда в шкафу лежит камертон за закрытой дверцей, ты всегда помнишь, что в шкафу лежит камертон, с которым ты можешь «бам»…

С. БУНТМАН: Возьмешь, да.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, ты можешь, да, в любую минуту.

С. БУНТМАН: И проверишь ноту.

А. ВЕНЕДИКТОВ: И проверишь ноту. А когда камертона нет, то тогда уже и ноты не проверишь. И я думаю, что очень многих людей, которых я знал, что они с Ельциным знакомы меньше, чем, скажем, мы, это путинская команда, это, я не знаю, Сергей Борисович Иванов, я стоял рядом с ним, я его так близко видел в первый раз. Я видел, как он сжимал цветы, он так сжимал цветы, у него там все это трещало, собственно говоря. Т.е. это производило такое эмоциональное впечатление, все понимали, что без Бориса Ельцина эти люди все, они были бы никем. Они были бы кем-то, как мы все, я бы был школьным учителем

А. ВОРОБЬЕВ: Не теми.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, они были бы, да-да, они были бы не теми. Они как бы воздавали ему справедливость, о чем я уже пытаюсь сказать, что Борису Николаевичу за 7-8 лет, пока он был не у власти, в его адрес было сказано очень много нечестных и несправедливых слов. Иногда из политической конъюнктуры, что, с одной стороны, тут был хаос, была разруха, был развал, и пришел новый лидер, и он собрал Россию. Не называя Ельцина, было понятно, что это политическая история. Другие просто забывали то, что сделал Ельцин, помнили, действительно, 91-93 год в том виде, в каком они его помнили, помнили дефолт, такие, чеченскую войну. И это все правда, это все справедливо. Но помнить только это было несправедливо. Эти люди, которые, в общем, во многом, Бориса Николаевича не любили. Они его уважали, я имею в виду новую элиту, но они его не любили. Он был для них чужой. Сегодня они тоже, я с ними поговорил со многими, они тоже говорят, люди говорят, приехал человек из Петербурга уже при Путине, говорит – я не понимаю, у меня как будто вынули кусок моей личной истории, дыра. Причем мы говорим один на один, это же не интервью.

А. ВОРОБЬЕВ: Да-да.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Дыра, и вот это ощущение такое, знаешь, потрясения, оно было у меня и в храме, куда, кстати, приехали и литовский, и эстонский президент.

А. ВОРОБЬЕВ: Да, это было показательно.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, и на приеме они были, два президента бывших США, причем Буш-старший, который, как вы знаете, он очень человек в возрасте, и он, я не знаю, видно это было или нет, он приволакивает ногу.

С. БУНТМАН: Видно-видно.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Он отказался от того, ему предложили сесть, он отказался, он стоял, как все остальные, как и Владимир Путин, как мы все, но он уже человек совсем пожилой. Приехал, если наши слушатели помнят, Джулио Андриотти, вот уж человек вообще из позапрошлого века, по-моему, совершенно еле ходящий, отказался сесть и прошел за…

А. ВОРОБЬЕВ: Лафетом.

А. ВЕНЕДИКТОВ: За лафетом, да, но там порядка километра, наверное, все-таки, тяжело ему. Это дань уважения, безусловно, людей. И что было важно, если наши слушатели смотрят новости, там, когда мы шли вдоль этой стены Новодевичьей, там стояли люди просто, зеваки, что называется, в хорошем смысле этого слова, и мы шли по гвоздикам, люди кидали гвоздики под лафет, и мы шли по гвоздикам.

А. ВОРОБЬЕВ: Было видно, да.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Мы шли по гвоздикам, это были просто люди, это не были элита, не были великие, не были люди, которые при Ельцине, не были люди, хорошо одетые, на 500-х «Мерседесах», это были просто зеваки в смысле обыватели. И я думаю, я думаю, я шел между Собяниным, Грызловым, так был Собянин, Грызлов, Миронов, я, Волошин и т.д., просто там все шли вот так, чтобы вы понимали, и я читал их изумление. Я читал их изумление поведением москвичей и, извините, гостей столицы.

С. БУНТМАН: Тем, что пришли?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Что так, нет, нет, Сережа.

С. БУНТМАН: А чем?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Там было все… ни одного голоса, либо «Славься», либо «Позор», либо «Долой», они не отобранные люди, это люди, которые оказались.

С. БУНТМАН: Тем, что люди ведут себя?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Люди вели себя абсолютно, просто москвичи и гости столицы.

С. БУНТМАН: Корректно, адекватно?

А. ВЕНЕДИКТОВ: Они вот, я понимал, о чем они думают… «а меня так будут провожать?», я это понимал, я это читал, а почему он заслужил, чтобы люди, просто пришедшие, не отобранные, повторяю, просто зеваки, повторяю, и молчали очень достойно, я просто читал в их глазах – «А меня так будут провожать»?

А. ВОРОБЬЕВ: Я говорил с некоторыми нашими коллегами, которые пришли в храм Христа Спасителя вчера и минувшей ночью проститься с Борисом Ельциным. И как раз это спокойствие, это достоинство человеческое очень чувствовалось в рядах тех, кто стоял многочасовые очереди, чтобы попасть в храм Христа Спасителя.

С. БУНТМАН: Да.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это еще одна история, которая меня поразила уже на только что закончившемся траурном приеме в Кремле. Мы помним 96-й год и помним, какое такое жесткое столкновение было между, с одной стороны, Чубайсом и, с другой стороны, Сосковцом и его командой. Они сидели через одного человека сегодня на приеме. Они поздоровались. Смерть Бориса Николаевича этих людей, которых просто разделил 96 год, и Сосковец не стал президентом из-за Чубайса, там был Михаил Иванович Барсуков, например, сидел рядом. Т.е. там сидели люди из разных периодов ельциновской жизни, Виктор Илюшин, да, из разных, они сидели, понимаешь, это человек, который… все понимали, что Борис Николаевич, он объединял людей, а не разъединял их, своей смертью он объединил. И конечно, чрезвычайно достойно вела себя семья. Это, конечно, Наина Иосифовна. Там был эпизод, чтобы было понятно нашим слушателям, он непонятен по телевизору, я в конце расскажу, когда Наина Иосифовна…

А. ВОРОБЬЕВ: Минута остается.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Да, когда Наина Иосифовна прощалась с Борисом Николаевичем на кладбище, там такое пустое пространство, наверное, видели.

С. БУНТМАН: Да.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Стоит гроб, она подошла к нему, наклонилась, там справа стояли фотокорреспонденты. Фотокорреспонденты, и когда она наклонилась и стала ему поправлять то ли галстук, то ли рубашку застегивать…

А. ВОРОБЬЕВ: Что-то положила, по-моему.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Что-то, да, может быть, положила. Стали щелкать корреспонденты, и тогда девочки, я имею в виду Таню, Лену, дочерей, они обошли гроб, встали и своими спинами.

С. БУНТМАН: Прикрыли.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Закрыли маму, не говоря ни слова, понимая, что корреспонденты, закрыли маму от вспышек. Когда вы увидите, с одной стороны стоит Наина Иосифовна, прощается, а с другой стоят девочки, дочери, дочери – они совершенно достойно с прямыми спинами, шепнули друг другу, я просто рядом стоял, я видел, и они так встали, бум, и закрыли. И фотокорреспонденты – раз, и они поняли, и они опустили камеры. Это очень редко бывает, когда журналисты опускают камеры.

А. ВОРОБЬЕВ: Опускают камеры и не исполняют профессиональные обязанности, да.

С. БУНТМАН: Что-то, Алеша, вообще было очень достойное во всем этом.

А. ВЕНЕДИКТОВ: Это историческое, были молодые ребята, которые стояли там при храме Христа Спасителя. Я спросил, что вы пришли, вы чего, я когда выходил, они говорят – мы хотим участвовать в истории. Сегодня история.

А. ВОРОБЬЕВ: Алексей Венедиктов, Сергей Бунтман. Интервью Наины Ельциной мы повторим после 20 часов по Москве. Это интервью было записано 1 марта, если я не ошибаюсь, 97 года, больше 10 лет назад, взял это интервью теперь уже покойный Андрей Черкизов. Спасибо.